К 145-летию со дня смерти композитора – обозреватель «Абзаца» Филипп Фиссен.
Модест Петрович Мусоргский. Когда слышишь это имя, перед глазами возникает портрет кисти великого Репина, на котором измученный нервной лихорадкой всклокоченный человек в каком-то больничном халате смотрит поверх нас и в сторону, будто зрит там нечто видимое только ему – наваждение, галлюцинацию. Неухоженный, неприбранный, непризнанный, непонятый. Горько и трагически разрушенный. Гений, не оцененный при жизни.
Был ли Мусоргский именно таким? Или это миф, запечатленный кистью большого мастера, поймавшего момент и исказившего наше восприятие Мусоргского. Усложнившего наше понимание его жизни и его музыки?
Модест Петрович был родовит. Принадлежал к ветви Рюриковичей. То есть происходил из самой знатной династии Руси и России. Не князь, не граф, а истинный русский аристократ – корень российской государственности с древних времен. С юных лет он был великолепно образован. По военной части служил в самом блистательном полку России – Преображенском. Знал языки – в том числе классические: латынь и греческий. Был тонким знатоком теории музыки. И всю жизнь совершенствовал свои умения композитора и музыканта.
Его неповторимость и новаторство не были каким-то безумным экспериментом. Это был для него настоящий научный поиск. И именно Мусоргский – единственный в мире композитор, которого можно назвать философом музыки.
Непризнанность – да, это было. И было жестоко. Не отсутствие славы или хвалебной критики горько переживал композитор, а непонимание со стороны соратников и коллег по «Могучей кучке». Мусоргский никогда и никому не показывал этюдов или набросков. Прежде чем представить свои произведения, он долго и настойчиво обрабатывал их. И только потом набело записывал в окончательном виде. При этом он был прекрасным импровизатором. Высочайшего класса пианистом.
Созданные им – увы, немногие – произведения стали не просто классикой, но заняли место бесспорных и уникальных шедевров мировой музыкальной культуры. При жизни автора его оперы и циклы были публике представлены мало или вовсе не дошли до нее.
Великая опера «Борис Годунов», сегодня признанная эталоном русской классической музыки, считалась провальной. Поставленная при жизни Мусоргского лишь раз, она была раскритикована и снята со сцены. Его «Сорочинская ярмарка» не была принята даже ближайшим окружением. Мусоргский искренне сокрушался, что соратники по «Могучей кучке» не смогли распознать в ней того, чем автор наполнил свой шедевр.
Мусоргский изучал духовную музыку – греческую, латинскую. Всю – основательно и всецело. Его творчество не случайно. Это не вспышка откровения отшельника, а вершина величественной пирамиды музыкального наследия прошлого, созданная гениальным даром, познавшим и исследовавшим глубочайшую тайну музыки. Само ее естество.
«Хованщина», по общему мнению критиков и знатоков классической музыки, – величайший шедевр. Вершина мировой музыкальной культуры, лучшее, что произошло в ней за века. Но при жизни автора она не была опубликована даже в нотах. Впервые поставлена только через пять лет после смерти композитора.
Мусоргский – не просто новатор, обогнавший свое время. Он оказался не случайно заглянувшим в будущее предсказателем, он был умнее, образованнее, эрудированнее своего времени – времени триумфального шествия русской культуры. Даже такого времени. Он и есть вершина его, увенчавший своим даром великий век русской литературы, музыки, искусств.
Мусоргский не прекратился с уходом из жизни, а напротив – воскрес. И это воскресение дало жизнь и развитие культуре века двадцатого, сегодняшнего времени и, надеюсь, будущего. Именно умение потомков понимать музыку Мусоргского открывает для них портал как к истокам, так и к далеким перспективам.
Последнее выступление Модеста Петровича состоялось в феврале 1881-го, за месяц до его кончины. И было посвящено памяти Федора Михайловича Достоевского – такого же русского творца, которому сегодня поклоняется весь мир. Возможно, Достоевский в литературе и Мусоргский в музыке и музыкальной драме – два вершителя, открывшие миру истинное значение слова и звука.
Их жизнь и судьба не просто пересеклись в том роковом году, когда оба покинули мир, но стали единой неодолимой силой, идеей, указавшей человечеству смысл жизни, искусства и духа.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.
