Запредельная концентрация: почему Андрея Миронова всегда было слишком

Об Андрее Александровиче Миронове написано много, очень много. Это и воспоминания друзей и коллег, и отзывы критиков, и горячие признания зрителей, любивших его не как актера, а как родного, близкого, долгожданного гостя в своем доме.

Миронов – актер синтетический, гибкий, многогранный. Он пел, танцевал, пародировал с легкостью невероятной. И проживал роль, пропуская ее сквозь себя, вызывая в себе и зрителе те неповторимые вибрации, которые давали мегаватты энергии от его игры.

Он перевоплощался в персонажа, словно заводил внутри его двойника, при этом всегда оставался собой – узнаваемым в каждом жесте, мимике, фиоритурах голоса.

Он играл разные роли: от комедийных и пародийных (Геша в «Бриллиантовой руке») через романтические рыцарские образы (маркиз Шиловский в «Достоянии республики») до глубоко трагических (журналист Ханин в «Мой друг Иван Лапшин»).

Сатирические, конечно, тоже. В Театре сатиры служил четверть века, до самой кончины. Его Фигаро в спектакле «Безумный день» – роль бенефисная и роковая. Исполняя ее, он и был разбит ударом, от которого скончался. Это настолько много говорит о Миронове-актере, что и добавить, кажется, нечего.

Эта живость, искрящаяся энергия и та наивность, которой «страдали» все персонажи, исполненные им на сцене, в кино, на концертах и в телевизионных программах, поражали.

Возможно, кто-то считал его исполнение излишне эксцентричным. Да, он умел балансировать на грани гротеска и лирики. И да, именно детская наивность поражает более всего.

Наивность, что мир именно таков, как представляют себе его герои. Будь то изобретательный жулик Бендер или циничный министр-администратор из «Обыкновенного чуда», незадачливый ловелас из «Соломенной шляпки» или журналист Цезарь Борджиа из «Тени» – все они свято веруют в свою картину мира. И передают ее нам во всех калейдоскопических подробностях.

Этот особый дар не мог и не должен был уйти вместе с актером со сцены и из искусства кино. Слишком мощен и беспокоен был его вызов жизни. Жизни, которую он очень любил. Влюблялся много и часто в красавиц, с которыми играл, обожал роскошь и широкие застолья, жену, маму, работу, театр.

Его выпирающее и выплескивающееся наружу жизнелюбие, иногда лишавшее его сил, невозможно было не заметить – так же, как невозможно было описать.

Его всегда было слишком – слишком много и слишком мало. Его хотели видеть чаще и чаще. Его хотели ограничить и унять. Но и то и другое было невозможно – он жил и работал на пределе. На пределе своего таланта, не оставляя ничего в запас. На пределе своей популярности, не упуская ни одной возможности появиться перед зрителем. На пределе излучаемой им энергии, не думая, что заискрит, замкнет, вспыхнет и навсегда погаснет его беспокойная звезда.

Оставил ли он после себя продолжателей своей неподражаемой манеры? Конечно.

Он был не просто уникальной жемчужиной экрана – он был мастером. И, как мастер, наградил своим знанием последующие поколения российских актеров. Например, Костик в «Покровских воротах» – это именно его мерцающая гранями сатиры и лирики эксцентрика.

Если попытаться посчитать, сколько Миронова в ролях наших артистов, то не хватит и дня. Его много. Очень много, как и при жизни. Он не исчез. Он жив и полон страсти, романтики, наивного детского счастья, что мир, каким он представляет себе его – лучезарный, тонкий, нежный, романтический, – существует здесь сейчас и никуда не уйдет.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.