Порок в своем отечестве: почему Салтыкова-Щедрина любят и коммунисты, и демократы

Михаил Евграфович Салтыков, также известный под псевдонимом Щедрин, – плоть от плоти русского Нечерноземья, его скудной почвы и трудных хозяйственных забот.

К изящной словесности потянулся рано. С Пушкиным его роднит учеба в Царскосельском лицее, где он приобрел определенный авторитет среди товарищей писанием стихов – впрочем, довольно посредственных. Гоголь был образцом для его первых прозаических опытов, да и в начале своей карьеры он был, подобно Акакию Акакиевичу из «Шинели», мелким служащим канцелярии.

Правда, этот молодой чиновник отличался любознательностью, почитывал передовых французов, захаживал в кружок Петрашевского и уже начинал пописывать в журналы. Разумеется, в ущерб исполнению своих унылых служебных обязанностей в военном министерстве. Поэтому, когда во Франции грянула очередная революция, Салтыкова на всякий случай сослали за вольнодумство в Вятку (ныне Киров).

Хотя насчет термина «ссылка» можно было бы поспорить. Российская империя была страной весьма протяженной и очень централизованной, за пределами двух столиц цивилизации было мало, поэтому перевод в отдаленный регион всякому чиновнику должен был казаться ссылкой. Но кто бы управлял страной, если бы молодых людей с прогрессивными идеями в голове не отправляли подальше от модных столичных тусовок?

Семь лет в Вятке принесли огромную пользу и чиновнику Салтыкову, который научился эффективно работать в системе госуправления, и писателю Щедрину, который получил бесценный материал для литературного осмысления.

Его жизнь в Вятке была отмечена карьерным ростом, который продолжился и после того, как ему было разрешено этот город покинуть. В 1858 году чиновника-вольнодумца назначают вице-губернатором в Рязань, а через два года переводят на ту же должность в Тверь – практически на малую родину, ведь родился он в Тверской губернии, недалеко от Калязина. На этих постах он отличался беспощадной борьбой с коррупцией, и за неподкупность его прозвали вице-Робеспьером.

В 1862 году писатель подает в отставку, но и на этом его роман с госслужбой не заканчивается: с 1864 по 1868 год он последовательно возглавляет казенную палату (региональное подразделение Минфина) в Пензе, Туле и опять в Рязани.

Салтыкова-Щедрина называют сатириком, однако его сатира – это не только бичевание нравов. Она пронизана духом практической политики. Автор, досконально знающий, как устроена современная ему Россия, на глазах у читателя разбирает ее по винтику.

Расцвет таланта Салтыкова-Щедрина пришелся на время реформ, когда казалось, что положение дел в стране можно изменить, повлияв на общественное мнение, которое, в свою очередь, побудит власть к переменам. Вот он и влиял, неутомимо используя эзопов язык, вычленяя из реальности характерные человеческие типы и ситуации.

Премудрый пискарь, дикий помещик, медведь на воеводстве, город Глупов – это не просто литературные образы. Из этих элементов складывается язык, которым, как оказалось, очень удобно описывать российское общество в любую эпоху.

Поэтому Салтыков-Щедрин всегда был в почете у политических журналистов и публицистов. Карл Маркс читал книги русского сатирика с карандашом в руке. Владимир Ленин использовал щедринские образы в полемике с оппонентами: например, Троцкий у него был и Балалайкин, и Иудушка.

Да и вообще советская власть Щедрина любила, числя его по разряду революционных демократов. Правда, он не понимал судьбоносной роли пролетариата, а в остальном все было при нем: правящие классы ненавидел, народу сочувствовал. А вопросом о том, как такой бунтовщик мог провести 20 лет на государственной службе и дослужиться до действительного статского советника (аналог генерал-майора), в то время задаваться было не принято. Да это он так, машинально, по ходу дела.

Пришла перестройка, и у новых демократических публицистов наследие Щедрина опять пошло в ход. Обнаружилось, что сатирик, высмеивая старую Россию, заодно неплохо описал, как делаются дела при советской власти.

Салтыков-Щедрин вечно актуален. Значит ли это, что у нас на Руси ничего не меняется? Может, так оно и есть. Но ведь он-то хотел, чтобы что-то изменилось к лучшему, чтобы люди однажды открыли его книги и сказали: а Михаил Евграфович-то устарел! Доживем ли до этого времени? Хотелось бы.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.