Казачья воля против академической скуки

Василий Суриков всегда подчеркивал свое казачье происхождение. В его жилах текла кровь тех самых первопроходцев, которые брали города и не боялись стихии. Именно этот сибирский характер позже спас его от академической скуки Петербурга.

В Императорской академии художеств его прозвали композитором. Пока другие студенты мучились с анатомией одной фигуры, Суриков виртуозно расставлял на холсте целые толпы – так, что у зрителя кружилась голова. Но настоящий творческий взрыв случился в Москве. Петербург казался ему слишком «европейским», сглаженным, а старая Москва с ее кривыми переулками и кровавой историей стала его главной декорацией.

Суриков признавался, что идея его первой великой картины – «Утро стрелецкой казни» – пришла к нему, когда он просто шел мимо храма Василия Блаженного. В сумерках он вдруг «увидел» приговоренных со свечами в руках. Чтобы добиться нужного эффекта, художник шел на радикальные меры: он заставлял натурщиков часами держать зажженные свечи так, чтобы воск капал на руки, ему нужен был живой ожог в глазах героев. Павел Третьяков сразу понял, что в России появился мастер, который может спорить с самой историей, и купил полотно.

Живопись на грани нервного срыва

Главный шедевр Сурикова – «Боярыня Морозова» – рождался в муках почти семь лет. Художник превратился в одержимого, он искал лица героев на рынках, в церквях и даже на кладбищах. Знаменитую раскольницу он «нашел» в лице своей случайной знакомой, чьи глаза горели тем самым исступленным светом.

Вокруг картины разразился скандал. Критики обвиняли Сурикова в симпатии к старообрядцам, а светскую публику пугал радикальный реализм. Лица в толпе казались слишком грубыми, «мужицкими», а сама Морозова – пугающей фанатичкой. Но Сурикову было все равно на правила «высокого штиля». Его боярыня, поднявшая два перста, буквально разрезает пространство картины, разделяя русскую историю на до и после. Современники признавались, что смотреть на холст было физически тяжело: от него веяло холодом московской зимы и запахом скорой смерти.

Личный ад

Мало кто знает, что за триумфом «Морозовой» последовала личная катастрофа, едва не стоившая Сурикову рассудка. Смерть жены, Елизаветы Шаре, подкосила его. «Жизнь моя переломилась», – писал он. Художник перестал писать, раздал имущество и хотел уйти в монастырь.

Вернуться к жизни помогла поездка на родину – в Красноярск. Там, среди сибирских снегов и неистовых казачьих забав, он начал писать «Взятие снежного городка». Это самая светлая и «шумная» его работа. Чтобы написать финальный прыжок всадника, Суриков просил местных парней раз за разом брать снежную крепость, пока сам замерзал до костей с блокнотом в руках.

Взгляд сквозь века

Позже появились «Покорение Сибири Ермаком» и «Переход Суворова через Альпы». Суриков десятилетиями вынашивал идеи и медленно работал, поскольку он был перфекционистом. Он фактически стал первым в России, кто применил методы импрессионистов к монументальным историческим полотнам. Чтобы написать снег под ногами армии Суворова, он выходил на мороз и часами ловил «рефлексы» – тончайшую игру света, когда цвета неба и одежды отражаются на подтаявшей корке льда. Его снег в живописи до сих пор считается непревзойденным, дышащим.

Его последняя крупная работа – «Степан Разин» – стала философским итогом. Разин у Сурикова – это глубоко задумавшийся, почти сломленный внутренними сомнениями человек. Это был и портрет самого художника, который всю жизнь пытался разгадать тайну русской души.

В последние годы здоровье мастера подтачивали порок сердца и болезнь почек. Весной 1916 года наступил кризис. Перед смертью 19 марта он коротко бросил родным: «Я исчезаю». Однако история распорядилась иначе. Имя Сурикова осталось в залах Третьяковки, а также стало фундаментом для всей русской художественной школы. Сегодня Московский государственный академический художественный институт (МГАХИ) носит имя великого мастера. Суриков заставляет зрителей стать свидетелями событий, которые случились столетия назад, и по-настоящему почувствовать их масштаб.