Всё в пошлом: кто превратил Чулпан из Хаматовой в Хам-матову

С первой же ноты ля минора монолога артистки, которая за него уже удостоилась в Сети звания Хам-матова, ощущаешь то, что и делало всегда Чулпан актрисой: фальшь, наигранность, симуляцию. 

В послании к галактам – жителям Вселенной, ни много ни мало, обитателям межзвездных пространств – зазвучало что-то знакомое. Чужая, не хаматовская, дурь. Текст, явно написанный, а после прочитанный «с выражениями».

Тем, кто знаком с современной плаксивой и вычурной драмой, стилек сразу подсказал и авторство. Это, без сомнения, пан Вырыпаев* – иноагент, подвизавшийся на варшавских подмостках глумиться над театральным искусством посредством посредственных идей и постановок, в которых теперь заняты еще и посредственные актеры. И бывшая «олениха» – одна из них. 

Вырыпаевские этюды, которые сам он считает пьесами, длинные вязкие монологи, один из самых беспомощных из которых и декламировала в запрещенной сети Чулпан голосом Навальной с интонациями и причитаниями рыночной торговки и в бутафорских кудельках, отличаются редким занудством и бессмысленностью.

Это просто потеря времени, помноженная на нечленораздельность. Заваливание мозга хламом, в котором давно погряз автор опусов «Пьяные» и «Единственные самые высокие деревья на Земле», откуда и взялся монолог олененка. Ограниченная одаренность исполнительницы инородных характеров к этим текстам подходит идеально.

Главное в вырыпаевщине – матерщина. Драматург отстаивает свое право говорить на том языке, который сформировал его как личность в семье. Конечно, и это вранье. Воспитывался Иван в семье, где матерные слова при детях не произносят – это общее табу для русских людей. Но вранье это качественное – грантовое, премиальное. Похабщина высшей пробы, которую, правда, на вырыпаевцах негде ставить.

Хаматова – часть этой хуторской мистификации: порочная московская богема изображает пейзан и пастушек, облачившись в рубища и ветошь, включив по фону «Ласковый май» и «Зайку мою». Крепостной театрик для солидных господ, сидящих в ложах, забавляющихся, когда им представляют «народную жизнь».

Мат – это признак элитарности и культур-мультур самого верхнего слоя сливок московского бомонда времен наедания нефтегазовых жиров. Вид сверху: народ безмолвствует. Вид снизу: бонвиваны матерятся как биндюжники. Мало того. Они издаются большими тиражами, кривляются на исторических подмостках, видавших Щепкина и Щукина, плюют и сношаются до неприличия неряшливо прямо на авансценах.

И вот такое искусство мы потеряли с отъездом хам-матовых, тридцати серебреников и вырыпаевых. Осталось только Чехова с Островским смотреть нам, замарашкам. А премиальная матерщина всех хорошо едящих уехала в Польшу и Хайфу. 

Что же, кроме рекламы новой постановки, потянуло за язык Зулейху? Какой повелитель мух покусал ее? Зачем эти площадные грубости? 

И было бы кого винить. Попали под руку Зулейхе-ханум шейхи арабские – так их! Матюками! Беспощадно, по-вырыпаевски! Только бы не в Израиль и не в зализанную до лысины «Украину» попасть.

Материться – хочется, а туда – нельзя. Там свои – настоящие хамы, а не театральные кривляки. От них и прилететь может. Вот и кроет Хаматова многоэтажным из уст, которыми не говорит по-латышски, малых сих да нефть-матушку, что сделала их с паном Вырыпаевым московским бомондом. 

Несет Чулпан слово ложное своим подписчикам, зачитываясь монологом от ополячившегося Ивана-дупака. И в словоложестве этом одна лишь неподдельная кручина – все в прошлом. Дальше – тишина и забвение. Старательно выговаривает Зулейха по буквам каждую «ля». Актерствует. Смотрите, мол, жива еще. Могу и по матушке. «Эх, ешкин кот!» Не забывайте уж.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.

*Признан Минюстом РФ иностранным агентом.