Графа падение: зачем либералы распространяли вранье об отлучении Льва Толстого от Церкви

Строго говоря, никакого отлучения не было. Члены Священного синода – высшего органа церковного управления – составили записку сугубо «для служебного пользования». О которой через два дня раструбили все либеральные газеты Петербурга: мол, караул, мракобесы и клерикалы посмели тронуть самого графа Толстого – новоявленную совесть России!

Но я не сомневаюсь, что либеральные журналисты того времени не могли не знать, что такое официальная процедура отлучения от Церкви – анафематствование – и чем она отличается от записки членов синода. Знали, прекрасно знали. И тем не менее включили истерику на полную катушку – в первую очередь для западных обывателей.

Впрочем, обо всем по порядку. Один из биографов Льва Николаевича писал, что гений Толстого появился на свет в тот момент, когда Господу зачем-то понадобилось создать роман-эпопею об Отечественной войне 1812 года. И Он сверх всякой меры наделил талантами отставного артиллерийского поручика – участника обороны Севастополя и графа по происхождению, у которого было достаточно свободного времени и средств, чтобы посвятить себя литературе.

Что ж, эпопея была создана – и какая эпопея! Мы же и сегодня судим о той войне – «нашествии двунадесяти племен» – не по документальным хроникам, а по эпизодам из «Войны и мира».

Но, к сожалению, Господь не распорядился, что делать поручику далее. И оставленный без присмотра свыше Толстой занялся привычным делом – назначил себя совестью народа, начав переделывать мир и разжигать войну в душах поклонников.

«Разговор о божестве и вере навел меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле», – эти слова Толстого стали его девизом на всю жизнь.

Идее «переосмысления» христианства по-своему и были посвящены его программные философские трактаты «Исповедь», «В чем моя вера?», «О жизни», «Христианское учение», благодаря которым он и снискал громадное количество поклонников по всему миру.

Это и понятно: еще в начале позапрошлого столетия Церковь представлялась либерально-прогрессивным слоям общества невероятно скучным государственным учреждением. Что-то вроде «министерства веры». А все церковные праздники с постами и обязательным причащением Святых Тайн – системой для управления массами простонародья. Отсюда все увлечения элитариев того времени масонским мистицизмом. Дескать, это у масонов есть и сакральность, и постижение непостижимого, и мистическое откровение духа, а в официальной Церкви одна казенщина и бездуховность.

Потом масонов запретили, но духовные искания интеллигенции остались. Эту лакуну и заполнил поручик Толстой, предложивший простую – как солдатская портянка – концепцию «Бога в себе». Дескать, поскольку Господь присутствует не на небе, а в сердце и в душе каждого из людей, то, стало быть, каждый и есть сам себе Бог. Не надо ни Церкви, ни этих утомительных служб, ни постов и исповедей.

Проблема, правда, в том, что из такого отрицания следует логичный вывод: если каждый сам себе бог, то никакого Бога «для всех» нет. А далее следует абсолютная нечаевщина по Достоевскому: «Если Бога нет, то все дозволено».

Именно об опасности этого пути и пытались предупредить церковные иерархи разбушевавшегося Толстого – предупредить деликатно и со всем уважением. Граф все-таки, да еще со связями, тут лишняя осторожность не помешает.

Но тщетно. Ослепленный гордыней, которую ежедневно подпитывала армия его восторженных адептов, Толстой был слеп и глух ко всяким доводам. Поэтому церковные вероучители – с подачи обер-прокурора Священного синода Константина Победоносцева – решили просто его игнорировать, дабы не делать ему лишней рекламы.

Но в 1899 году выходит скандальное сочинение Толстого «Воскресение», которое ныне критики считают чуть ли не главным русским романом XX века. И политическим пророчеством. Дескать, он начинается в дворянских салонах, где князь Нехлюдов растлил и совратил свою «почти родственницу», бедную девушку Катю Маслову, а заканчивается беспросветной каторжной хтонью.

Но современников в романе Толстого возмутило не описание нравов золотой молодежи (которые в конце концов и привели Россию к катастрофе), а нарочито издевательское описание чинопоследования Таинства Евхаристии. Многие тогда посчитали, что этот кусок граф написал специально для большей рекламы издания и ажитации среди поклонников.

Как раз в это время первенствующим членом Святейшего синода был назначен митрополит Санкт-Петербуржский и Ладожский Антоний (Вадковский). Кстати, большой либерал – святой праведный Иоанн Кронштадтский много раз молился о новом церковном иерархе. Дескать, Господи, убери ты от нас этого реформатора!

И вот – не успел митрополит Антоний освоиться в новой должности, как в Санкт-Петербургском философском обществе состоялся публичный диспут о романе «Воскресение» с требованием осудить графа-кощунника. И все бы ничего, но защитником Толстого выступил священник Георгий Петров – настоятель церкви в Михайловском артиллерийском училище. Причем текст его выступления был опубликован в светской печати.

Конечно, сейчас имя священника Георгия Петрова ничего и никому не говорит, но в начале ХХ века это был один из самых популярных проповедников столицы. Он занимал пост главного редактора журнала «Друг трезвости», а его книжки духовно-нравственного содержания издавались такими тиражами, которые не снились и самому Толстому.

И вот этот народный проповедник фактически выступил на стороне кощунника. Скандал!

Многие стали тут же говорить, что это произошло по согласованию с новым митрополитом-либералом.

В итоге владыка Антоний вызвал отца Георгия на беседу, после которой в «Церковных ведомостях» и было опубликовано Определение правительствующего синода об отпадении графа Толстого от Церкви.

По сути, это было указание всем священникам (и прежде всего упомянутому отцу Георгию Петрову) больше не иметь никаких дел со Львом Николаевичем, который, как констатировали члены синода, сам себя поставил в такое положение, что он уже де-факто и не является членом Православной церкви. По крайней мере, до принесения публичного покаяния. Потому что, дорогой и уважаемый граф, надо выбирать: либо вы член Православной церкви, либо глава своего собственного культа.

Никакой анафемы, никаких проклятий. Никто и никогда не читал эту записку с амвона в православных храмах (как требуется в случае анафематствования).

И знаете, как отреагировал на это довольно сдержанное увещевание сам Толстой?

Во всех русских газетах был опубликован его ответ синоду: «То, что я отрекся от Церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо. <…> И я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь».

Во всех романах Толстого его герои в случае возникновения каких-либо проблем уезжали за границу – тот же князь Нехлюдов или Анна Каренина с любовником. Дескать, в России жить совершенно невозможно, решение всех проблем можно найти только на просвещенном Западе.

Сам же Толстой никуда уезжать и не собирался, считая себя выше и сильнее государства и общества. И все эти годы ждал, что Россия буквально сама приползет к нему на коленях просить прощения.

Не дождался.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.