Прозрел в корень: почему философ Константин Леонтьев стал пророком для нашего времени

Читая сегодня многие статьи и труды Константина Николаевича, невольно задаешься вопросом: «Как?!»

Как, будучи аристократом девятнадцатого столетия, можно было так точно предвидеть все катаклизмы и беды нашего времени? Мировые войны, революции, появление тоталитарных идеологий типа национал-социализма и либеральной охлократии?

И даже нынешний кризис Европы, вызванный нашествием мигрантов, он тоже предсказал: «Романцы выселяются и смешиваются с неграми, Париж разрушен и, быть может, наконец покинут, как покинуты были столькие столицы древности; германцы, отчасти тоже выселяющиеся, отчасти теснимые с востока, придвигаются все ближе и ближе к Атлантическому приморью…»

Возможно, все дело в холере, которую он подхватил в Салониках жарким летом 1871 года.

Смертельное заболевание, которое должно было его убить, привело его к покаянию перед Богом и принятием Христа. И не то чтобы до 40 лет Леонтьев был человеком неверующим. Но именно тогда, испуганный скорой смертью, он ощутил живое присутствие Бога.

В письме к философу Василию Розанову он вспоминал: «Я смотрел на образ Божьей Матери (только что привезенный мне монахом с Афона), я вдруг, в одну минуту, поверил в существование и в могущество этой Божьей Матери: поверил так ощутительно и твердо, как если бы видел перед собою живую, знакомую, действительную женщину, очень добрую и очень могущественную…»

И, по словам Леонтьева, уже через два часа он был совершенно здоров. И этот момент разделил его жизнь на две части.

В первой остались беззаботная жизнь аристократа, участие добровольцем в Крымской войне и успешная дипломатическая карьера в Османской империи, которая в то время считалась главным врагом России. 

В Константинополе Леонтьев прославился как человек чести и стальной воли. Рассказывали, как он однажды высек хлыстом французского дипломата, публично допустившего несколько оскорблений в адрес России и русского народа.

Леонтьев ждал вызова на дуэль, но француз побоялся – а вдруг этот бешеный русский его еще и пристрелит? Кстати, мог бы.

Во второй же части жизни он открыл себя как публицист и религиозный философ.    

Так бывает – когда вместе с исцелением Господь щедро одаривает человека и новыми талантами. Кому-то достается дар слова, кому-то – пророческий дар, когда человек начинает не видеть, но скорее чувствовать грядущее. Леонтьев же взял себе все сразу.

Правда, после того чудесного исцеления он оставил дипломатическую службу и поехал на Афон – мол, принимайте, братия, меня в монахи. Но прозорливый игумен отговорил его. Дескать, сначала надо бы потрудиться в миру.

И Константин Николаевич стал публицистом, да таким яростным, что его не принимали ни западники, ни славянофилы – два господствующих в то время общественно-философских течения.

Впрочем, сами они были бы и рады принять Леонтьева в свои ряды, но первых он считал дураками и врагами государства, а вторых – никчемными болтунами и оторванными от реальности мечтателями.

Сам Леонтьев не спорил о цивилизационных путях развития России, а кричал: мол, опомнитесь, дураки, грядет беда и такие испытания, какие вам и не снились. Поэтому надо срочно и всеми силами укреплять государство, народ и общество, потому что без сильной державы нам всем конец.

Как укреплять? Да просто – забирать у всех идеологий и учений, невзирая на их названия, все самое хорошее, полезное и разумное. И первым делом надо укреплять Церковь – пусть и волюнтаристскими мерами. Иначе будет поздно.

«Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество. Церковная дисциплина и покорность властям спасли нас и в 1812 г. Под его знаменем мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы…»

Уверен, все его советы актуальны и для нас, сегодняшних.  

В 1880-е годы Леонтьев стал невероятно популярным автором – его новые статьи обер-прокурор Победоносцев лично носил государю почитать, его сочинения «растаскивали» на цитаты – к сожалению, больше для прикола, чем для серьезного осмысления. Дескать, смотрите, как он тут всех приложил – ух, и остер же на язык!

Самому Леонтьеву претила всякая подобная слава. В 1887 году переехал в Оптину пустынь, где снял у монастыря в аренду двухэтажный дом.

Незадолго до своей смерти от пневмонии в ноябре 1891 года он принял тайный монашеский постриг с именем Климент и переехал в Сергиев Посад, где и был похоронен в Гефсиманском скиту Троице-Сергиевой лавры близ храма Черниговской иконы Божией Матери. Той самой, которой он дал обет.  

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.