К 150-летию со дня смерти писателя и историка – обозреватель «Абзаца» Игорь Караулов.
Михаил Петрович Погодин был человеком разнообразных занятий: писатель, издатель, исследователь и преподаватель истории, коллекционер.
Однако нет, наверное, такой области, в которой он заслужил бы звание гения. В школьной программе по литературе золотой век представлен другими именами: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой. Если разговор зайдет об историках позапрошлого века, то вам скорее назовут Карамзина, Соловьева, Костомарова.
Тем не менее в течение полувека Погодин играл настолько важную роль в интеллектуальном ландшафте России, что его биография считалась одновременно и историей русской литературной жизни.
Этот человек вошел, впрочем, не только в историю, но и в географию: в Москве есть улица Погодинская, названная так не по высочайшему повелению, а по слову народному. Там стояла усадьба писателя, в которой бывали, а иной раз и подолгу гостили многие из тех, кого сегодня проходят в школе. Неподалеку – Новодевичий монастырь, где Михаил Петрович упокоился. Всё рядом, по-свойски, по-московски.
Погодин до такой степени москвич, что имя родного города присутствовало в названиях двух журналов, которые он в разное время издавал: «Московский вестник» и «Москвитянин». Был он и профессором Московского университета, и гласным Московской городской думы.
Погодин – почти ровесник Пушкина, хотя прожил в два раза дольше. При этом разница в происхождении у них была колоссальная. Пушкин – из старинного дворянского рода, а Погодин родился в семье крепостного. Его отец, правда, не отрабатывал барщину в поле. Он был дворовым человеком, управлял домом графа Салтыкова, а вскоре после рождения Михаила получил вольную и, надо думать, разбогател, коль скоро во время визита Наполеона в первопрестольную у Погодиных сгорел собственный дом.
И вот этот выходец из низов, повстречав в 20 лет будущее «наше все», написал о нем довольно презрительно: «Превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек». Потом, правда, они подружились и Погодин опубликовал Пушкина в альманахе «Урания», вышедшем в свет аккурат в дни восстания декабристов.
Погодин недолго занимался художественной прозой. Его больше увлекала русская история, прежде всего домонгольского периода. Он примкнул к славянофилам, а позднее и к панславистам, но вместе с тем ревностно отстаивал норманскую теорию, согласно которой государственность на Руси создали варяги – люди скандинавского происхождения. Отличало его от прочих славянофилов и положительное отношение к реформам Петра Великого.
А что же интересного написал Погодин-беллетрист? Прежде всего стоит обратить внимание на его святочные рассказы.
Считается, что в Европе родоначальником святочного рассказа, то есть такого рассказа, действие которого происходит в период между Рождеством Христовым и Крещением, был Чарльз Диккенс, который в 1843 году опубликовал «Рождественскую песнь». Однако Россия тут оказалась впереди – у нас этот жанр известен с XVIII века.
В конце 1820-х – начале 1830-х годов интерес к святочному рассказу в России оживился. Праздничные чудеса, девичьи гадания, зловещая чертовщинка – все это было благодатным материалом для писателя. В это время появляются и «Страшное гадание» Бестужева-Марлинского, и «Ночь перед Рождеством» Гоголя. А Погодин, с которым Гоголь близко дружил, пишет собственные рассказы в этом духе: «Суженый» (1828) и «Васильев вечер» (1831).
Ирония в том, что Погодин в одном отношении напоминал еще не придуманного к тому времени героя «Рождественской песни» Эбенезера Скруджа. Он был патологически скуп, что в итоге расстроило его журнальные дела: авторы просто перестали работать с издателем, из которого гонорар клещами не вытянешь.
Но слова Погодин не экономил, и язык его святочных рассказов до сих пор способен порадовать читателя. Так, в «Суженом» главный герой, приказчик, придумывает такую вещь, которую через столетие назовут политинформацией: каждое воскресенье он рассказывает своим коллегам, «как колотит Бонапарт австрийцев, как бушуют в Цареграде янычары, как торгуют американские Штаты, какие машины выдумываются, до чего доходят хитрые англичане».
А в рассказе «Васильев вечер» девушки в процессе гадания поют такую неожиданную песню:
Сиди, ящер, в ореховом кусте;
Щипли, ящер, спелые орехи;
Грызи, ящер, ореховы ядра;
Лови девку за русую косу,
Лови красну за алую ленту.
Современникам Михаил Погодин казался скалой, господствующей над пейзажем, которую просто нельзя не заметить. Сегодня это имя мы в основном встречаем в биографиях других авторов: вот, скажем, Фета он готовил к поступлению в университет. А все же полезно иногда заглянуть и в написанное самим Погодиным, ведь не зря же к нему прислушивались и цари, и поэты.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.
