Чтобы написать ее, понадобилось 20 лет жизни. «Явление Христа народу» Александра Иванова – это творческий подвиг, граничащий с одержимостью, и трагедия, разыгравшаяся на глазах у всей России. Подробности – в материале «Абзаца».
«Всемирный сюжет» и 20 лет одиночества
В 1837 году молодой художник Александр Иванов, отправленный на стажировку в Италию, задумывает полотно, которое должно было стать отчетом перед Академией художеств. Вместо положенных четырех лет он проведет за границей целых 33 года, а 20 из них будут посвящены одной-единственной работе.
Сюжет был взят из Евангелия от Иоанна – момент, когда Иоанн Креститель указывает своим последователям на приближающегося Христа. Сам художник называл этот сюжет «всемирным», ведь он показывал все человечество в решающий, переломный момент его истории – перед лицом Истины. Мастерская в Риме была закрыта для посторонних. Как писал его друг Николай Гоголь, Иванов «уже давно умер для всего остального мира, кроме своей работы».
Философия в деталях
Главная драма картины разворачивается в психологии. Христос здесь не центральная фигура, он изображен вдали, на холме, маленьким и почти неразличимым. Это сознательный прием – зритель должен смотреть не на Спасителя, а на людей, которые его встречают.
«Расстояние, разделяющее зрителей «здесь» и Христа «там», невозможно мысленно измерить количеством шагов, пространство это поистине безмерно», – описал эту композицию искусствовед Михаил Алленов.
В центре – Иоанн Креститель, мощный и вдохновенный. В нем чувствуется аскетическая сила человека, долгие годы проведшего в пустыне. Он указывает рукой на грядущего Мессию. За его спиной – будущие апостолы, которые уже готовы следовать за Христом. Однако Иванов показывает не только тех, кто принял весть. Справа группа фарисеев и книжников спускается с холма, отворачиваясь от Спасителя. Их одежды тяжелы и неподвижны, руки скрещены в жесте закрытости. Это символ слепой веры в догму, не способной увидеть новую Истину.
Но самые сокровенные смыслы скрыты в деталях первого плана. Слева из воды выходят обнаженные фигуры: прекрасный, идеальный юноша и дряхлый, слабый старец. Это аллегория: языческий мир во всей его телесной красоте встречается с христианской этикой, провозглашающей смирение перед неизбежностью смерти и духовное возрождение.
Гоголь, художник и раб
Иванов искал типажи для своей картины по всей Италии. Его интересовала не внешняя красота, а глубина чувств, которую он находил в церквях и синагогах. Он написал более 600 этюдов, превратив подготовительную работу в отдельное художественное явление.
Среди толпы на картине мы можем увидеть портреты друзей и самого художника. Черты Николая Гоголя, который поддерживал Иванова в Италии, искусствоведы находят в фигуре одного из персонажей, ближайших ко Христу, – человека с вдохновенным и горящим взором. А в образе странника в серой шляпе с посохом, сидящего неподалеку от Крестителя, Иванов запечатлел самого себя.
Однако самым пронзительным и новаторским для своего времени стал образ раба. Этот персонаж, подающий одежду хозяину, впервые в русской живописи был показан не как статист, а как человек с глубокой внутренней драмой. На его лице – целая буря эмоций, от недоверия и смятения до робкой, едва зарождающейся радости и надежды. Иванов писал, что ему было важно показать «сквозь привычное страдание впервые появившуюся отраду». Этот образ стал настоящим откровением, предвосхитив интерес к «маленькому человеку» в русской литературе и живописи.
Картина была отправлена в Петербург в 1858 году. Иванов, потративший на нее лучшие годы, надеялся на триумф. Но публика, воспитанная на парадной академической живописи, не поняла замысла. Эскизы казались зрителям сильнее, чем само огромное полотно, а фигура Христа – слишком незначительной на фоне могучего Крестителя. Философ Василий Розанов впоследствии язвительно предлагал переименовать картину в «Затмение Христа народом».
Разочарование и критика подорвали здоровье художника. Через несколько недель после того, как Иванов наконец показал свою работу людям, он скончался от холеры. Спустя несколько часов после его смерти император Александр II выкупил картину за 15 тысяч рублей и подарил ее Румянцевскому музею. К тому моменту Павел Третьяков уже выкупил все этюды к полотну. Сейчас картина и подготовительные работы наконец воссоединены, но уже в стенах Третьяковской галереи.
