Миру мил: почему Бориса Зайцева одинаково любили и Мережковский, и Луначарский

О Борисе Зайцеве часто говорят как об осколке Серебряного века, которому довелось пережить всех своих литературных ровесников и свидетельствовать о давно ушедшем времени перед новыми поколениями.

В самом деле, он скончался в Париже в 1972 году в возрасте 90 лет. Но разумеется, примечателен не только долгожительством. Как писатель он, может быть, так и не был оценен по достоинству, хотя, если попытаться ранжировать литераторов первой волны русской эмиграции, его сложно поставить ниже пятого-шестого места.

Борис Зайцев родился в Орле, но в сознательном возрасте в этом городе не жил. Детство и отрочество провел в Калужской губернии, где его отец работал управляющим на заводах знаменитого промышленника Мальцова (первый русский паровоз был изготовлен именно там). В реальном училище города Калуги одним из его учителей был Константин Циолковский. Трудно судить, оказал ли «калужский мечтатель» влияние на своего ученика. Свою «Звезду КЭЦ» Зайцев не написал, но все же самая популярная его повесть называется «Голубая звезда».

Отец хотел, чтобы Борис пошел по его стопам и выучился на горного инженера, но тот увлекся сочинительством. В 19 лет познакомился с Чеховым и получил от него напутствие. Отправил в журнал «Русское богатство» повесть «Неинтересная история», но редакторам она и вправду показалась неинтересной.

Затем все-таки пошли журнальные публикации, а вслед за ними в 1906 году вышла и первая книга. Нельзя сказать, что критики объявили молодого автора новым Гоголем. Реакция была сдержанной.

Зинаида Гиппиус писала: «В его рассказах, собранных вместе, резче выступают все недочеты, тяжеловесности, банальности, однообразная однотонность и многие другие художественные слабости». А по мнению Корнея Чуковского, «у персонажей Зайцева почти нет индивидуальных особенностей».

Тем не менее Зайцев прочно прописывается в московском литературном кругу (прежде всего на телешовских «Средах») и становится одним из самых проникновенных певцов Москвы. Десятки московских адресов связаны с его именем. Да и в Питере он не чужой: бывает и в «Вене», и на «башне» у Иванова, и у Сологуба на Васильевском.

Зайцеву помогал в жизни не только талант, но и характер. Андрей Белый однажды написал про него: «Удивительный человек и маленький талант; образец доброты, простоты, честности, скромности, благородства». Зайцева любили все – в том числе люди, которые находились в разных лагерях еще до революции и лишь дальше разошлись после нее. С одной стороны – Дмитрий Мережковский и Павел Милюков, с другой – большевики Луначарский и Каменев.

А что касается таланта, он не то чтобы маленький, просто неяркий. Зайцев не модернист, словесной эквилибристики у него не найдешь. Залихватский сюжет, колоритные герои, бурные страсти – это тоже не про него. Зайцев не любил выдумывать, больше опирался на биографию, на то, что реально видел и испытал. Иногда его называли импрессионистом.

Почти всю Первую мировую войну Зайцев провел в тульском имении Притыкино, призвали его лишь в 1916 году. Военную форму он надел, но на фронт так и не попал: то школа прапорщиков, то школа артиллеристов. Зато, когда грянула Февральская революция, стал членом Совета армейских депутатов.

Умение нравиться людям вообще с легкостью приводило его на руководящие должности, в президиумы и редколлегии. Так, уже при советской власти он возглавлял Всероссийский союз писателей. И все же перспективы вписаться в новый строй показались ему сомнительными, поэтому в 1922 году через упомянутых приятелей-большевиков он получил разрешение на выезд в Берлин – якобы для лечения после перенесенного тифа.

Это еще нельзя назвать эмиграцией. В Берлине того времени можно было встретить Белого, Есенина, Маяковского, Шкловского, они приезжали на время и возвращались. Но уже в следующем году Зайцев вместе с женой Верой перебирается Италию, а оттуда – в Париж, где проживет половину века.

Главное, что произошло с Зайцевым в его парижский период, – это глубокое погружение в православие. Он пишет книгу о Сергии Радонежском, очерки о поездке на Афон. Другая важная часть его работы – книги о русских писателях, таких как Жуковский, Тургенев, Чехов, множество биографических и мемуарных очерков и эссе. Он становится одним из главных хранителей памяти о старой России, возврата в которую не было.

Во время немецкой оккупации Парижа Зайцев вел себя безупречно, от предложений о сотрудничестве с нацистами отказывался. А после войны его снова избрали председателем, на этот раз – Союза русских писателей во Франции.

Словом, и на родине, и в изгнании жизнь у Бориса Зайцева была осмысленной и плодотворной. Но разве добрый, скромный и благородный человек не достоин этого?

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.