«Я не пытаюсь угодить зрителю»

– Юрий Вячеславович, расскажите о формировании репертуара театра «Модерн» в новом сезоне.

– Репертуар театра «Модерн» по-своему уникален: на 98% он состоит из спектаклей, которые не идут больше нигде, только на нашей сцене. Но я ничего не делаю специально, так получается само собой: беру только те пьесы, романы и темы, которые близки лично мне, резонируют во мне. Потому что только так – через сильные вибрации от режиссера к актерам, от актеров к зрителям – по цепочке происходит магия. Театр – это энергия, которая притягивает самых разных людей, с разным жизненным опытом и материальным достатком.

На одном спектакле сидят девочка 16 лет, женщина 60 лет, бедный студент и человек из списка Forbes – люди, которые не встречаются в кинотеатрах, магазинах и ресторанах, это разные аудитории, но в театре они могут оказаться в одном ряду. Поэтому я даже не пытаюсь угодить зрителям, понравиться абсолютно всем – это просто невозможно. В творчестве я иду прежде всего от себя: каждый спектакль – это очень личное. И мне кажется, наш зритель это ценит.

– Вы выпускали спектакль «Ночь в Лиссабоне», но не анонсировали название спектакля. Однако все билеты при этом были распроданы. Это был ваш эксперимент над зрителем? Почему зритель вам так доверяет?

– Не «над», а «вместе со» зрителем. Эксперимент, игра – назвать можно по-разному. Так мы сокращаем дистанцию, приобщаем публику к жизни театра. Если вместо названия спектакля я пишу просто слово «премьера» и зрители за считаные дни скупают все билеты, то это, конечно, проявление высокого доверия. Меня это трогает, но и повышает уровень ответственности – я должен держать высокую планку.

А по большому счету, так и должно быть. В рок-музыке есть правило: неважно, что играют и поют, важно, кто поет. Так же и в театре. К юбилею обновленного «Модерна» мы выпустили спектакль «Вишневый сад» по самой растиражированной пьесе Антона Чехова, которая сегодня идет в 12 театрах одновременно. Только вдумайтесь: бесчисленное множество постановок по всему миру, в самых разных интерпретациях! Но к нам люди приходят смотреть именно наш «Вишневый сад». Значит, они доверяют не столько Чехову, сколько театру «Модерн» и нашему углу зрения.

Грымов – о Тарковском

– Есть некоторые режиссеры, которые гордятся и считают высшим искусством, если зрителей практически нет в зале. Как вы к этому относитесь?

– Я этого не понимаю. Хотя у моего любимого режиссера Андрея Тарковского как-то спросили: «Андрей, как вы относитесь к тому, что на ваших фильмах в зале сидят восемь человек?» Он отвечал: «Значит, я снял кино для восьми человек». Но на самом деле Тарковский переживал, когда ему давали малый экран, когда его картины шли только в клубах, а на больших экранах его фильмы не показывали из-за плохих сборов, просто потому, что не было так называемого продвижения, рекламы. Поверьте, любой режиссер хочет, чтобы его работы видели люди. Любой писатель пишет, чтобы его читали. Это нормальное чувство.

Да, мы творим и для себя тоже. Я ставлю спектакли так, чтобы они нравились прежде всего мне. Я не могу ориентироваться на зрителя, потому что, повторюсь, зрители очень разные. Но, если люди оставляют положительные отзывы о спектакле в социальных сетях и поисковых системах, мне и актерам приятно, потому что это значит, что публика разделяет нашу позицию.

«Кино – примитивный вид искусства»

– В XXI веке у всех людей есть доступ к интернету, каждый может посмотреть фильмы и спектакли. Почему человек до сих пор выбирает приходить в театр?

– Театр – это абсолютно эксклюзивная, ручная работа. Ключевое слово – ручная. Кино – это примитивный вид искусства. В XX веке появилось кино, в XX веке оно и закончилось.

Посмотрите, как мало стало приличных картин в мировом кинематографе. Российский и вовсе стагнирует. Мне так кажется, возможно, потому что я воспитан на советском кинематографе, дружил со многими великими режиссерами. Я избалован хорошими актерами в кино.

Театр – это нечто другое. Это уникальная, штучная вещь. Некий ритуал, таинство. И люди, которые чувствуют это, приходят в театр для того, чтобы всем вместе помолчать. В наш быстрый, беспокойный век им это просто необходимо. В театре особая атмосфера: попкорн здесь неуместен, в отличие от кино; в театр не опаздывают – после третьего звонка в зал не пускают, чтобы не нарушить таинство. Конечно, есть те, кому лучше дома – с телефоном, интернетом и телевизором. Но, однажды попробовав театр, многие буквально подсаживаются, начинают жить этим искусством. У нас есть совершенно уникальные зрители, которые много раз приходили на одни и те же спектакли. Отдел продаж рассказывает, что среди наших зрителей есть семья, которая 14 раз смотрела спектакль «Петр I». 14 раз! …Да, театр надо распробовать.

«Что за «крибле-крабле-бумс» надо произносить в кабинетах чиновников»

– Ваша цитата: «Пьер Безухов проходит путь от масона, западника и члена тайного общества до абсолютного патриота России на фоне войны и всех существующих проблем. Это мой путь. Пьер Безухов – это я». Этот путь за последнее время прошли многие люди. Расскажите, в чем выражался ваш?

– Когда я решил ставить «Войну и мир», мне было интересно исследовать, как Пьер-западник превращается в русского патриота Петра Кирилловича, как меняется его мировоззрение, происходит переоценка ценностей. Ну и чем я не Пьер Безухов? Я много чем занимался в своей жизни: реклама, шоу-бизнес, кино... По образованию я культуролог, а еще несостоявшийся врач-гинеколог, до практики дело не дошло. В итоге делом жизни становится театр. Я становлюсь старше, путешествую по миру, анализирую, что происходит в России, в Европе, чем-то восхищаюсь, что-то меня сильно расстраивает. Я переживаю из-за того, что многое хотел бы сделать, но не могу. В кино, например.

У меня восемь картин. Я не обделен вниманием – есть мировые и российские награды. Но я не снимаю уже 12 лет. Последний мой фильм – «Три сестры» по Чехову с участием великих актеров Анны Каменковой, Людмилы Поляковой, Ирины Мазуркевич, Александра Балуева, Максима Суханова, Игоря Ясуловича, Игоря Яцко. Хочу ли я снимать кино? Хочу. Но не вижу системы координат, в которой мог бы работать. Люди, которые приходят к чиновникам за деньгами, наверное, знают какие-то волшебные слова, благодаря которым получают бюджеты на свои фильмы. Раньше я отправлял заявки в Министерство культуры. И потом все, что происходило, – в своих отчетах чиновники фиксировали: «В конкурсе принимали участие...» – и в том числе моя фамилия. Больше я им не пишу. Может быть, кто-нибудь когда-нибудь подскажет мне, что за «крибле-крабле-бумс» надо произносить в кабинетах чиновников, и тогда, наверное, я начну снимать кино. А может, наступит время, когда в кинопроизводстве вообще не понадобятся чиновники. Тогда и никакие заклинания будут не нужны.

Недавно я посмотрел фильм «Большая арка». Там нет ничего «жареного», нет бандитов и коррумпированных чиновников. Это рассказ об архитекторе, который в своей жизни построил в Париже одну-единственную гигантскую арку из стекла и бетона, совершив тем самым переворот в архитектуре. Прекрасный художественный фильм с потрясающим кастингом актеров. И мне стало так обидно, что в России не снимают такое кино.

Понимаю, кассу на таком кино не сделаешь, оно никогда не станет массовым. Но я наивный мечтатель. И надеюсь, что когда-нибудь в России снова начнут снимать картины не для кассы и даже не для зрителя (от которого эта проклятая касса зависит), а для того, чтобы что-то сказать. Что-то важное. К сожалению, на это надеется очень маленькая часть меня. Большая же часть прекрасно понимает: деньги победили. И чистого искусства в кино, наверное, лучше не искать. Сегодня кино – про другое.

– Как вы считаете, почему отечественная киноиндустрия не перенимает западную продюсерскую модель, ориентированную на качество продукта, а не на освоение бюджета?

– Западная модель далеко не идеальна. И кстати, тут я с вами не соглашусь: наш кинематограф прекрасно ее перенял. Потому что и западная киноиндустрия, и наша сегодня нацелены только на деньги. Другое дело, что западное производство как-то сохранило понимание, что касса напрямую связана с качеством продукта, а российская киноиндустрия где-то по пути потеряла эту простую мысль. Упрощая – западное кино работает по принципу «Делаем хорошее кино, чтобы делать деньги», а наше – «Делаем любое кино, чтобы делать деньги».

Так вот, про неидеальную модель... И у западных продюсеров получается далеко не всегда. Я могу ошибаться в точных цифрах, но, думаю, процентов 80 картин проваливается во всем мире. И это опять-таки система, бизнес. Многие компании, такие как Warner Brothers, Sony, выживают за счет «библиотек». То есть у них хорошо продаются старые фильмы и сериалы. Так же, как «Мосфильм» до сих пор продает свою старую фильмотеку – благодаря этому на телевидении идут прекрасные советские фильмы. Сегодня снимать одну кинокартину для студии невыгодно, должен быть большой поток: один фильм провалился, другой показал хорошие кассовые сборы и компенсировал все затраты. Найти деньги на кино всем трудно, понимаете? Есть, например, фильмы для взрослых. Почему их производят во всем мире в большом количестве? Потому что себестоимость очень низкая. Ну и, опять же, аудитория делает кассу.

Индустрия кино начинается после 250 картин в год. А в России, я думаю, снимают максимум 60. Я, как академик Российской академии кинематографических искусств «Ника», отсматриваю эти фильмы. Если сказать культурно, без всяких нехороших слов, это слабое кино. Надо тех самых чиновников сажать перед экраном, показывать им то, что они профинансировали.

«Не существует несовременного театра»: о классическом театре и «перевертышах»

– Если бы у вас была задача поставить спектакль о современной России, какую главную тему вы бы вынесли?

– Ставить задачи снимать фильмы или спектакли о современной России – тупиковая история. Что несовременного в спектакле «Вишневый сад»? Это по-прежнему животрепещущая и очень русская история, в которой зрители узнают себя сегодняшних. Или вы предлагаете перенести на театральную сцену то, что я вижу каждый день в новостных лентах?

Меня пугает телевизор, я путаюсь в происходящем. Мир как будто сошел с ума. В XIV веке эпидемия чумы изменила мир, поэтому случилась эпоха Возрождения. Когда в XXI веке вспыхнула пандемия, мир не перезапустился, ренессанса не произошло. Мы два с лишним года боялись за себя и своих близких, видели эту страшную сводку новостей, когда люди умирали, и даже после такого человечество не стало лучше, добрее, люди так и не поняли, что мир изменился и ценность жизни стала другой. Хотя, может, прошло еще слишком мало времени. История – она никуда не торопится.

– Как вы относитесь к интеграции чего-то современного в классические спектакли?

– Несовременного театра не существует. Некоторые театры хорошо устроились, они говорят: мы – классический театр, то есть проверенный временем. Они выпускают спектакли, как выпускали их в XIX или XX веках. Но век сейчас XXI. Значит, что они делают? Правильно, современный спектакль. Для меня не существует такого понятия, как несовременный театр, все театры – современные. Конечно, бывают «перевертыши»: актеров переодевают в новомодные костюмы, в афише заявляют классическое произведение, но переписывают текст, не особо заботясь о том, что, если у Рахманинова, например, заменить две ноты, это будет уже не Рахманинов.

В театре «Модерн» на малой сцене уже 10 лет идет спектакль «На дне» по пьесе Максима Горького. В тексте автора я не поменял ни слова, но переместил персонажей Горького из ночлежки на современную Рублевку. Я сделал этих «бывших людей», бомжей, бедолаг, очень богатыми людьми, сохранив при этом оригинальный текст автора.

И это звучит совершенно удивительно, потому что Горький писал не про финансовое, а про духовное падение. С деньгами люди спиваются так же, как и без них, те же конфликты между мужчиной и женщиной, между человеком и обществом. Зрители, конечно, в шоке от того, что видят, думают: «Наверное, они переписали Горького». Но нет, мы ничего не переписывали.

«Я – камикадзе»: как решился ставить «Семнадцать мгновений весны»

– Давайте поговорим про спектакль «Семнадцать мгновений весны». В преддверии вашей версии вы упомянули, что хотите показать то, чего не было в фильме. Что именно?

– В основе нашего спектакля роман Юлиана Семенова, не фильм. В нашей версии не будет сцен, придуманных Татьяной Лиозновой. И, наоборот, мы возвращаем многие сцены из книги Семенова, не вошедшие в знаменитый сериал. Но это не самоцель. Когда дочь Юлиана Семенова Ольга пришла с идеей поставить спектакль по одному из произведений ее отца, я первым делом подумал, что это точно будет не «Семнадцать мгновений весны». Я не кокетничаю, я правда не знаю, почему решил это делать. Прочитал пьесу – и понял, что именно «Мгновения» должны встать в репертуар «Модерна». Вопреки тому, что многие мои знакомые, которым я доверяю, сказали на это: «Ты – камикадзе».

За последние годы на сцене «Модерна» вышли сразу три спектакля о Второй мировой войне. Я четыре года занимался изучением истории Третьего рейха, пытался разобраться в природе нацизма. «Семнадцать мгновений весны» – четвертый спектакль о событиях Второй мировой. И последний. Все, больше не хочу, слишком тяжелая тема. У нас идет спектакль «Человек с глазами Моцарта» – о первых днях войны, когда простые люди в России еще не понимали, кто такие фашисты и с каким злом они столкнулись на своей земле. Второй спектакль – «Цветы нам не нужны» – про Нюрнбергский процесс и тюрьму Шпандау, где многие годы сидели избежавшие смертной казни гитлеровцы. И третий спектакль – «Ночь в Лиссабоне» по роману Ремарка – о немецких эмигрантах, отвергших политику Гитлера. Легендарные «Семнадцать мгновений весны» Юлиана Семенова о героях советской разведки поставят красивую точку в этом разговоре о важном.