«Я не думаю о зрителях»

– Юрий Вячеславович, расскажите о формировании репертуара театра модерна в новом сезоне.

– Репертуар театра «Модерн» отличается от многих театров тем, что 98% того, что идет в театре «Модерн», не идет ни у кого. Просто получилось, что те пьесы, романы и книги, которые мы используем – мы берем то, что близко мне. Я не очень думаю про зрителя, потому что про него думать невозможно. Он очень разный, этот зритель, с разным бэкграундом.

Здесь в зале на одном спектакле сидят люди: девочка 16 лет, женщина 60 лет, бедный студент и человек из списка Форбс. Это люди сидят на одном спектакле. То есть, значит, почему-то они вместе встретились, эти люди здесь на одном спектакле. Эти люди не встречаются в кинотеатрах, в магазинах, в ресторанах, это разные аудитории. Театр – это такая энергия, на которую придут люди очень разные. Поэтому репертуар делается мной, исходя из моих личных интересов.

– Вы выпускали спектакль «Ночь в Лиссабоне», но не анонсировали название спектакля. Однако все билеты при этом были распроданы. Это был ваш эксперимент над зрителем? Почему зритель вам так доверяет?

– Понимаете, я считаю, что театр и вообще контакт со зрителями – это очень важный момент. Мы играем со зрителем. Если я объявляю премьеру, вместо названия спектакля пишу просто слово «премьера», и зрители покупают, то это, конечно, – доверие. Меня это трогает, повышает мою ответственность, потому что люди приходят вслепую.

Но по большому счету, это и правильно. В рок-музыке есть такое правило: неважно, что поем, важно – кто поет. Так же и в театре. Мы сейчас к юбилею театра «Модерн» выпустили спектакль «Вишневый сад», который идет сегодня в двенадцати театрах. В двенадцати театрах миллионы постановок по миру, понимаете? Миллионы. Люди приходят к нам смотреть наш спектакль. Значит они доверяют не столько Чехову и «Вишневому Саду», сколько нам и нашему углу зрения.

Грымов – о Тарковском

– Есть некоторые режиссеры, которые гордятся и считают высшим искусством, если зрителей практически нет в зале. Как вы к этому относитесь?

– Это клиника. Хотя у моего любимого режиссера Тарковского как-то спросили: «Андрей, на ваших фильмах сидит в зале восемь человек». Он отвечал: «Значит, я снял кино для восьми человек». Тарковский переживал, когда ему давали малый экран, он шел только в клубах, а на больших экранах не было из-за плохих сборов, не было так называемой рекламы. Поверьте, любой режиссер хочет, чтобы это видели люди. Любой писатель хочет, чтоб его читали. Это нормальное чувство.

Да, мы делаем это и для себя тоже. Конечно, я ставлю спектакли, чтобы они нравились мне. Я не думаю про зрителей, потому что, я уже говорил чуть раньше, зрители очень разные. Но если кто-то пишет в соцсетях или пишет в каких-то поисковиках отзывы – мне приятно, потому что люди разделяют мою позицию.

– Ваш опыт работы включает в себя и драму, и оперу, и балет. Расскажите, чем принципиально отличается режиссерский подход?

– Понимаете, в чем дело, режиссер – это всего-навсего рассказчик или пересказчик. Я с трудом понимаю, как может кто-то рассказывать историю, которая ему не близка. Я все равно ищу какие-то темы, которые у меня вибрируют. Я их передаю актерам, актеры – зрителям, и я уже не нужен. Это уже живой организм.

«Кино – примитивный вид искусства»

– В XXI веке у всех людей есть доступ к интернету, и каждый может посмотреть фильмы и спектакли. Почему человек до сих пор выбирает приходить в театр?

– Театр – это абсолютно эксклюзивная ручная работа. Ключевое слово – ручная. Кино – это примитивный вид искусства. В XX веке появилось кино, в XX веке оно и закончилось. Посмотрите, как мало стало приличных картин. Российский кинематограф вообще стагнирует, это даже смешно. Я воспитан на советском кинематографе, дружил со многими великими режиссерами, на которых был воспитан. Я избалован хорошими актерами в кино.

А театр – это уникальная штучная вещь. Это нечто другое. Такой некий ритуал, таинство. И люди, которые понимают это, чувствуют, что им необходимо прийти в зал – всем вместе помолчать. В театре не едят, в отличие от кино. В театре не опаздывают – после третьего звонка в театр не пускают в зал, потому что там уже идет таинство. Кому-то лучше и дома с телефоном посидеть, смотреть телевизор или в интернете ковыряться. А театр – это штучная история. Но кто на это подсаживается, конечно, живет театром. Я знаю, что у нас есть зрители, которые не по одному разу ходят на спектакль. Я этих людей лично не знаю, но отдел продаж мне говорит. У нас есть семья, которая смотрела четырнадцать раз один спектакль «Петр I».

«Нужно, чтобы Колобок с жареной физиономией ржал»

– Ваша цитата: «Пьер Безухов проходит путь от масона, западника и члена тайного общества до абсолютного патриота России на фоне войны и всех существующих проблем. Это мой путь. Пьер Безухов – это я». Этот путь за последнее время прошли многие люди. Расскажите, в чем выражался ваш?

– Я ставлю спектакли, и они должны биться со мной. Чем я не Пьер Безухов, потому что у меня была идея поставить «Войну и мир»? Мне было интересно, как Пьер превращается в Петра Кирилловича. Пьер-западник – в русского патриота Петю на фоне войны. Так же и я.

Безусловно, я много чем занимался в своей жизни. И профессия, которую я получил – это культуролог. Я несостоявшийся врач-гинеколог, до практики не дошел. Я становлюсь старше, путешествую по миру, понимаю, что происходит в России, чем-то восхищаюсь очень, а что-то меня очень сильно расстраивает. Я переживаю за какие-то вещи, которые хотел бы сделать, но не могу. Кино, например.

У меня восемь картин. Я не обделен вниманием – есть мировые и российские награды. Но сейчас я не снимаю уже двенадцать лет. Последний мой фильм – это «Три сестры» по Чехову. Хочу ли я снимать кино? Хочу. Но не вижу системы координат. Люди, которые приходят к государству за деньгами, знают какие-то волшебные слова: «Крибли-крабле-бумс», и им дают деньги. Я как-то писал заявки в Минкульт на какие-то фильмы. Они пишут обычно: «В конкурсе принимали участие...» и в том числе моя фамилия. Так что я больше не пишу. Может мне кто-нибудь потом передаст эти «Крабли-крабле-бумс», я начну это говорить в кабинетах у чиновников и начну снимать кино.

Театр лучше, потому что себестоимость в театре гораздо меньше. Можно поставить на стол стакан, табуреты – и это будет театр. Если мир разрушится, на его обломках выйдет человек и будет читать стихи – это тоже будет театр. Я недавно посмотрел фильм, и мне было так обидно, что в России таких фильмов не снимают. Фильм называется «Большая арка». Эта история про архитектора, прекрасный художественный фильм с потрясающим кастингом актеров. Там нет ничего жареного, нет бандитов и коррумпированных чиновников. Это рассказ об архитекторе, который в своей жизни построил одну-единственную вот эту гигантскую арку из стекла и бетона, это переворот в архитектуре. Но кому-то будет скучно, кому-то нужно будет, чтобы Колобок с жареной физиономией катался и ржал. Я правда сейчас специально так говорю. Вы скажете: «Наверное, я обижаю их». А может, если обижать тех, кто это делает, может, они будут другие фильмы снимать? Это мое мнение, и я могу быть неправ, но фильмов хороших прям единицы мировых.

«Почему порнофильмы во всем мире популярны?»

– Как вы считаете, почему отечественная киноиндустрия не перенимает западную продюсерскую модель, ориентированную на качество продукта, а не на освоение бюджета?

– Я могу ошибаться в точных цифрах, но думаю, процентов 80 картин проваливается во всем мире. И это опять-таки система, бизнес. Понимаете, многие компании работают на библиотеках. То есть у них продаются старые фильмы, сериалы, телевидение и так далее. Такие как Warner Brothers, Sony и так далее живут за счет библиотек. Так же, как Мосфильм до сих пор продает старую библиотеку, и идут прекрасные советские фильмы. Поэтому снимать одно кино для студии невыгодно, должен быть поток фильмов. Один фильм провалился, другой собрал и компенсировал все затраты. Найти деньги на кино всем трудно, понимаете? Есть фильмы взрослого жанра – порнофильмы. Почему они во всем мире популярны? Потому что себестоимость очень низкая.

Индустрия кино начинается после 250 картин в год. А в России, я думаю, снимается максимум 60. Я, как академик кино, отсматриваю на «Нике» эти фильмы. Если сказать культурно, без всяких нехороших слов, это ужас. Прямо ужас. Надо чиновников сажать перед экраном, показывать им то, что они профинансировали.

«Мир сошел с ума»: почему нет смысла снимать о современной России

– Если бы у вас была задача поставить спектакль о современной России, какую главную тему вы бы вынесли?

– Ставить задачи снимать фильмы или спектакли о современной России – тупиковая история. Да про все современное. Что несовременного в спектакле «Вишневый сад»? Это современная история, русская, в ней зрители себя узнают. Нет такого: современная и несовременная. Сегодня XXI век. Хотим мы или этого не хотим. Это и плохо, и хорошо.

Меня пугает телевизор, пугают новости, я путаюсь в происходящем. Мир сошел с ума. Чума перезапустила мир, и поэтому появилась эпоха Возрождения. Когда случилась пандемия, мир не перегрузился. То есть мы два года с лишним боялись, переживали за себя, за близких, видели эту сводку новостей, когда люди умирали. И мир не перезапустился во время пандемии. Он не понял, что мир изменился да и ценность жизни стала другой. Он остался прежним, поэтому мы получаем то, что получаем по всему миру.

– Как вы относитесь к интеграции чего-то современного в классические спектакли?

– Смотрите, не существует несовременного театра. Некоторые театры хорошо устроились, они говорят: «Мы – классический театр». То есть проверенные временем. Они выпускают спектакли, как выпускали их в XIX или XX веках. Но век сейчас XXI. Значит, они делают что? Современный спектакль. Поэтому нет такого – несовременный театр. Все театры современные. Конечно, бывают перевертыши, и людей переодевают в современные костюмы, или кто-то пишет название спектакля, но меняет текст. Но если я у Рахманинова заменю две ноты, это будет уже не Рахманинов.

У меня на малой сцене идет уже 10 лет спектакль «На дне» Горького. Текст Горького, как есть. Но Горький писал про что? Про духовное падение, не про финансовое. Помните, там бомжи, клошары – персонажи пьесы «На дне». Я оставляю весь текст и перемещаю этих всех людей на Рублевку, делаю их очень богатыми людьми. Но текст-то не меняю. И это звучит совершенно удивительно, потому что Горький писал про духовное падение, а не про то, что у него нет денег. Они спиваются с деньгами, также спиваются без денег, такой же конфликт между мужчиной и женщиной, обществом, они не вписываются, но у них есть возможности. У бедного человека возможностей гораздо меньше, а у богатого больше, и также они не могут вписаться в общество. Зрители, конечно, в шоке от того, что видят, и думают: «Наверное, они что-то поменяли». Но мы ничего не меняли.

«Я – камикадзе»: как решился ставить «Семнадцать мгновений весны»

– Давайте поговорим про спектакль «Семнадцать мгновений весны». В преддверии вашей версии вы упомянули, что хотите показать то, чего не было в фильме. Что именно?

– Наша версия, конечно, идет прежде всего по роману, не по фильму. Я не беру те сцены, которые были у Лиознова в сериале. Зато какие-то сцены, которых не было в сериале, есть у нас. Но это не самоцель. Когда я решил ставить, Ольга Семенова – дочь Юлиана Семенова – пришла, сказала, что она поклонница нашего театра, и ей бы хотелось, чтобы что-то было сделано к 95-летнему юбилею ее отца. Я даже не собирался ставить «Семнадцать мгновений весны». Причем я не кокетничаю, я правда не знаю, почему решил это делать. Мои знакомые, которым я доверяю, сказали, что я – камикадзе.

Я четыре года занимался изучением Третьего Рейха. Это четвертый спектакль на эту тему и последний. Больше я не буду туда, так сказать, лезть, потому что это очень тяжело. У нас в «Модерне» идет спектакль «Человек глазами Моцарта» – это о первых днях войны и встречи в России с первыми фашистами. Второй спектакль – это «Цветы нам не нужны» про Нюрнбергский процесс. И третий спектакль – это «Ночь в Лиссабоне». И вот сейчас мы ставим точку Юлианом Семеновым.